IPB

Здравствуйте, гость ( Вход | Регистрация )

 
Ответить в данную темуНачать новую тему
> Льюис. Расторжение брака, использование сюжетов книги в качестве "зеркала"
свящ. Евномий
сообщение 25.1.2014, 13:22
Сообщение #1


Группа: Священники
Сообщений: 631


Вставить ник | Цитата



Во время чтения писем на форум, при всем разнообразии историй и их деталей, у них много схожего. Повторяются типы личностей, реакции, модели поведения, запросы, восприятие мира... Иногда наступает усталость от того, что доводится всякий раз доносить разным людям одни и те же вещи, начиная с полного "нуля", когда сперва еще требуется установить взаимопонимание и общую систему координат, от которых можно отталкиваться. Поэтому и возникла мысль о создании рубрик "Полезные материалы" и "Воцерковление". Они, в моем понимании, содержат систему отсчета, базу, на которую можно опираться при диалоге, и которая может помочь вполне самостоятельно найти направление для поисков ответов на запросы.
В этой публикации хочется познакомить читателей с удивительной книгой К. С. Льюиса "Расторжение брака". Почему именно с ней? Просто, когда я читаю письма в рубриках разделе "Взаимоотношения", "О детях" и "Зависимости" - у меня часто всплывают сюжеты из этой книги. Она как зеркало, квинтэссенция тех историй. которыми делятся наши посетители. И, возможно, это "зеркало" поможет кому-то обернуться на себя, свое окружение, и самому увидеть и понять корни проблем, приведших на наш форум. Разумеется, я не могу полностью привести здесь книгу, и потому выбрал несколько сюжетов, которые сам часто использую в практике при работе с семьями зависимых. Полностью читать или скачать ее можно, напр., по ссылке http://lib.pravmir.ru/library/book/1963 . Рекомендую читать вместе с произведением этого же автора "Письма баламута".


Книга Льюиса – рассказ-притча. Он изображает Ад в виде большого города, откуда время от времени едет автобус, чтобы отвезти обитателей Преисподней в Рай. Эта «экскурсия» показывает, как нелегко преодолеть «адское» состояние духа, показывает, что брак Добра и Зла невозможен. Основная мысль автора – ад существует, поскольку закрывается обитателями изнутри.
Краткий сюжет: Путешественник вместе с «экскурсантами» приезжает в Рай, где каждого встречает небожитель, с которым «экскурсант» был знаком на земле. Задача небожителей – раскрыть в человеке лучшее, что у него есть, помочь преодолеть все, что «тянет» обратно в Преисподнюю, и остаться в Раю. Путешественник записывает виденные им встречи.


…Слышали мы и такой разговор:
— Нет, нет, об этом и речи быть не может! — говорила еще одна призрачная дама светлой женщине. — И не подумаю остаться, если надо с ним встретиться. Конечно, как христианка, я его прощаю. А большего не проси. И вообще, как он тут очутился? Хотя это дело ваше…
— Ты его простила, — начала женщина, — значит…
— Простила как христианка — уточнила еще раз дама. — Но есть вещи, которых забыть нельзя.
— Я не понимаю, — снова начала женщина.
— Вот именно! — дама горько усмехнулась. — Ты уж поймешь! Кто, как не ты, твердила, что Роберт ничего плохого не сделает? Нет, нет, помолчи хоть минуту!.. Ты и не представляешь, что я вынесла с твоим Робертом. Я из него человека сделала! Я ему жизнь отдала! А он? Эгоизм, сплошной эгоизм. Нет, ты слушай, когда я за него вышла, он получал сотен шесть. И до смерти бы их получал — да, Хильда! — если бы не мои заботы. Я его буквально тащила за руку. У него абсолютно нет честолюбия, его тащить — как мешок с углем. Я его силой заставила поступить на другую работу. Мужчины такие лентяи… Можешь себе представить — он говорил, что не может работать больше тринадцати часов в день! А я что, меньше работала? У меня все часы — рабочие, да. Я его весь вечер подгоняла, а то, дай ему волю, он бы завалился в кресло и сидел. От него помощи не дождешься. Иногда он меня просто не слышал. Хоть бы из вежливости… Он забыл, что я дама, хотя и вышла замуж за него. День и ночь я билась, чтобы ему угодить. Я часами расставляла цветы в этой дыре, а он? Нет, ты не поверишь! Говорил, чтобы я не ставила их на письменный стол. Он чуть не взбесился, когда я опрокинула вазу на его писанину. Он, видите ли, хотел книгу написать… Куда ему! Ну, я дурь из него выбила. Нет, Хильда, ты слушай. А гости! Он все норовил уйти к этим своим «друзьям». Я-то знала, я-то сразу поняла, что от этих друзей мало толку. И я сказала: «Роберт! Твои друзья — это мои друзья. Мой долг — принимать их здесь, как бы я ни устала, и как бы мы ни были бедны.» Да. Казалось бы, ясно. Но они явились. Тут уж мне понадобился такт и такт. Умная женщина умеет во-время сказать словечко. Я хотела, чтобы он увидел их на другом фоне. Им у меня было не по себе… Не очень уютно. Бывало, смотришь и смеешься. Конечно, пока лечение не кончилось, и Роберту было не по себе. Но ведь это для его же блага! И года не прошло, как всех его друзей разогнало!
Поступил он на новую службу. И что же ты думала! Он говорит: «Ну, теперь хоть оставь меня в покое!»… То есть как? Я чуть не кончилась. Я чуть не бросила его… но я — человек долга. Как я над ним билась, чтобы его перетащить в просторный дом! И ничего, ни капли радости! Другой бы спасибо сказал, когда его встречают на пороге и говорят: «Вот что, Боб. Обедать нам некогда. Надо идти смотреть дом. За час управимся!» А он! Истинное мучение… К этому времени твой драгоценный Роберт ничем не интересовался, кроме еды.
Ну, притащила я его в новый дом. Да, да, сама знаю! Он был для него великоват, не совсем по средствам. Но я завела приемы! Нет, уж увольте, его друзей я не звала. Я звала нужных людей, для него же и нужных. Тут уж всякому ясно, приходится быть элегантной. Казалось бы, чего ему еще? Но с ним просто сил не было, никаких сил! Постарел, молчит, ворчит… Скажи: зачем он сутулился? Я ему вечно твердила: распрямись! А с гостями? Все я, все я одна. Я ему сотни раз говорила, что он изменился к худшему. Я вышла замуж за живого молодого человека, общительного, даровитого… Да… Я вечно спрашивала: «Что с тобой творится?!» А он вообще не отвечал. Сидит, уставится на меня своими черными глазами (я просто возненавидела черноглазых мужчин) и ненавидит меня, да, теперь я знаю, ненавидит. Вот и вся благодарность. Никаких чувств, ни капли нежности — а он ведь к тому времени вышел в люди! Я ему вечно твердила: «Роберт, ты просто разлагаешься!» К нам ходили молодые люди — я не виновата, что я им интереснее, чем он! — так вот, они просто смеялись над ним, да, смеялись!
Я выполнила свой долг до конца. Я купила дога, чтобы Роберт с ним гулял. Я каждый вечер звала гостей. Я возила его повсюду. Когда все было из рук вон плохо, я даже разрешила ему писать, вреда это уже не принесло бы. Что ж, я виновата, если у него случился этот криз? Моя совесть чиста. Я свой долг выполнила, да мало кто его так выполнял. Теперь ты видишь, почему я не могу…
Нет, постой: вот что, Хильда. Встретиться я с ним не хочу, то есть — встретиться, и все. Но я согласна о нем заботиться. Только вы уж не вмешивайтесь. Впрочем, времени тут много, чего-нибудь, может, и добьюсь… Один он не справится. Ему нужна твердая рука. Я его знаю лучше, чем ты. Что, что? Нет, нет, давай его сюда, слышишь? Мне так плохо! Мне нужно кого-то… э-э… опекать. Я там одна, никто со мной не считается! А Роберта я переделаю! Это просто ужасно, вы все тут торчите, а толку от вас нет! Дайте его мне! Ему вредно жить по своей воле. Это нечестно, это безнравственно. Где мой Роберт?! Какое вы имели право его прятать?! Я вас всех ненавижу! Как же я буду его переделывать, если вы нас разлучили?
И призрачная дама угасла, как слабое пламя свечи. Секунду-другую в воздухе стоял неприятный запах, потом не осталось ничего.


Небычайно тяжелой была встреча между еще одной призрачной дамой и светлым духом который, по-видимости, приходился ей братом на земле. Мы застали их, когда они только что увиделись — Дама говорила с явным огорчением:
— Ах, это ты, Реджинальд!
— Да, это я, — сказал Дух, — я знаю, что ты не меня ждала, но ты обрадуйся и мне… Хоть ненадолго.
— Я думала, меня Майкл встретит, — сказала Дама и резко спросила: — Он хоть здесь?
— Он там, — отвечал Дух, — Далеко в горах.
— Почему он меня не встретил? Ему не сообщили?
— Сестричка, ты не волнуйся… Он бы тебя не увидел и не услышал. Но скоро ты изменишься…
— Если ты меня видишь, почему мой собственный сын не увидит?
— Понимаешь, я привык, это моя работа.
— А, работа! — презрительно сказала Дама. — Вот оно что! Когда же мне разрешат на него взглянуть?
— Тут дело не в разрешении, Пэм. Когда он сможет разглядеть тебя, вы увидитесь. Тебе надо… Поплотнеть немного.
— Как? — резко и угрожающе спросила Дама.
— Поначалу это нелегко, — начал ее брат, — но потом пойдет быстро. Ты поплотнеешь, когда захочешь чего-нибудь, кроме встречи с Майклом. Я не говорю «больше, чем встречи», это позже придет. А для начала нужно немного, хоть капельку, потянуться к Богу.
— Ты что, о религии? Нашел, знаешь ли, минуту! Ладно, что надо, то и сделаю. Что вы от меня требуете? Говори, говори! Чем я раньше начну, тем скорее меня пустят к моему мальчику.
— Памела, подумай сама! Так ты начать не можешь! Для тебя Бог — средство, чтобы увидеть Майкла. А плотнеть мы начинаем только тогда, когда стремимся к Самому Богу.
— Был бы ты матерью, ты бы иначе заговорил.
— То есть, если бы я был только матерью.Но этого не бывает. Ты стала матерью Майкла, потому что ты — дочь Божья. С Ним ты связана раньше и теснее. Памела, Он тоже любит тебя. Он тоже из-за тебя страдал. Он тоже долго ждал.
— Если бы он меня любил, он пустил бы меня к моему сыну. И вообще, если он меня любит, почему он забрал от меня Майкла? Я не хотела об этом говорить, но есть вещи, которые простить нелегко.
— Ему пришлось, Памела. Отчасти — ради Майкла…
— Кто-кто, а я для Майкла все делала! Я ему жизнь отдала.
— Люди не могут долго делать друг другу счастье. А потом — Он и ради тебя это делал. Он хотел, чтобы твоя животная, инстинктивная любовь преобразилась, и ты полюбила Майкла, как Он его любит. Нельзя правильно любить человека, пока не любишь Бога. Иногда удается преобразить любовь, так сказать, на ходу. Но с тобой это было невозможно. Твой инстинкт стал неуправляем, превратился в манию. Спроси дочь и мужа. Спроси свою собственную мать. О ней ты и не думала. Оставалось одно: операция. И Бог отрезал тебя от Майкла. Он надеялся, что в одиночестве и тишине проклюнется новый, другой вид любви.
— Какая чушь! Какая жестокая чушь! Ты не имеешь права так говорить о материнской любви. Это — самое светлое, самое высокое чувство.
— Пэм, Пэм, естественные чувства не высоки и не низки, и святости в них нет. Она возникает, когда они подчинены Богу. Когда же они живут по своей воле, они превращаются в ложных богов.
— Моя любовь к Майклу не могла стать плохой, хотя бы мы прожили миллион лет.
— Ты ошибаешься. Придется тебе сказать. Ты встречала — там, в городе — матерей с сыновьями. Счастливы они?
— Такие, как эта Гатри и ее чудовище Бобби — конечно, нет! Надеюсь, ты нас не сравниваешь? Мы с Майклом были бы совершенно счастливы. Я-то не болтала бы о нем, как Уинфред Гарти, пока все не разбегутся. Я не ссорилась бы с теми, кто его не замечает, и не ревновала бы к тем, кто заметил. Я бы не хныкала повсюду, что он со мной груб. Неужели, по-твоему, Майкл мог бы стать таким, как этот Бобби? Знаешь, есть пределы…
— Именно такой становится естественная любовь, если не преобразится.
— Неправда! Какой ты злой, однако! Я его так любила… Только для него и жила, когда он умер…
— И плохо делала. Ты сама это знаешь. Не надо было устраивать этот десятилетний траур — трястись над его вещами, отмечать все даты, держать насильно Дика и Мюриэл в том несчастном доме.
— Конечно, им-то что! Я скоро поняла, что от них сочувствия не жди.
— Ты не права. Дик очень страдал по сыну. Мало кто из сестер так любил брата, как Мюриэл. Их не память о Майкле мучила — их мучила ты, твоя тирания.
— Какой ты злой! Все злые. У меня ничего нет, кроме прошлого…
— Ты сама того хочешь. Но ты неправа. Это египтяне так относились к утрате, бальзамировали тело.
— Конечно! Я неправа! Тебя послушать, я все неправильно делаю!
— Ну, конечно! — обрадовался Дух и засиял так, что глазам стало больно. — Тут мы все узнаем, что всегда были неправы. Нам больше не надо цепляться за свою правоту. Так легко становится… Тогда мы и начинаем жить.
— Как ты смеешь издеваться? Отдай мне сына! Слышишь? Плевать я хотела на ваши правила! Я не верю в Бога, который разлучает сына с матерью! Я верю в Бога любви. Никто не имеет права нас разлучать! Даже твой Бог! Так ему и скажи. Мне Майкл нужен! Он мой, мой, мой…
— Он и будет твоим, Памела. Все будет твоим, даже Бог. Но ты не то делаешь. Ничем нельзя овладеть по праву природы.
— То есть как? Это же мой сын, плоть от плоти!
— А где сейчас твоя плоть? Разве ты еще не поняла, что природа тленна? Смотри! Солнце всходит. Оно может взойти каждую минуту.
— Майкл — мой!
— В каком смысле — твой? Ты его не сотворила. Природа вырастила его в твоем теле, помимо твоей воли. Да… ты как-то забыла, что ты тогда не хотела ребенка. Майкл — несчастный случай.
— Кто тебе сказал? — перепугалась дама, но тут же взяла себя в руки. — Это ложь. Это неправда. И вообще, не твое дело. Я ненавижу твою веру… Ненавижу твоего Бога… Я его презираю. Я верю в Бога любви.
— Тем не менее, ты не любишь ни нашу маму, ни меня.
— Ах, вон что! Так, так, ясно… Ну, Реджинальд, не ждала! Обидеться на это…
Дух засмеялся.
— Бог с тобой! — воскликнул он. — Тут у нас никого нельзя обидеть.
Дама застыла на месте. По-видимому, эти слова поразили ее всего сильнее.
— Идем, — сказал учитель, — пойдем дальше. — И взял меня за руку.
— Почему вы меня увели? — спросил я, когда мы отошли подальше от несчастной дамы.
— У них разговор долгий, — отвечал учитель, — ты слышал достаточно.
— Есть для нее надежда?
— Кое-какая есть. Ее любовь к сыну стала жалкой, вязкой, мучительной. Но там еще тлеет слабая искра, еще не все — сплошной эгоизм. Искру эту можно раздуть в пламя.
— Значит, одни естественные чувства хуже других?
— И лучше, и хуже. В естественной любви есть то, что ведет в вечность, в естественном обжорстве этого нет. Но в естественной любви есть и то, за что ее можно принять за любовь небесную, и на этом успокоиться. Медь легче принять за золото, чем глину. Если же любовь не преобразишь, она загниет, и гниение ее хуже, чем гниение мелких страстей. Это — сильный ангел, и поэтому — сильный бес.
— Не знаю, можно ли говорить об этом на земле. Меня обвинили бы в жестокости. Мне сказали бы, что я не верю в человека… что я оскорбляю самые светлые, самые святые чувства…
— Ну и пусть говорят, — сказал учитель.
— Да я и не посмел бы, это стыдно. Нельзя пойти к несчастной матери, когда ты сам не страдаешь.
— Конечно, нельзя, сынок. Это дело не твое. Ты не такой хороший человек. Когда у тебя самого сердце разобьется, тогда и поглядим. Но кто-то должен вам напомнить то, что вы забыли — любовь, в вашем смысле слова — еще не все. Всякая любовь воскреснет здесь, у нас, но прежде ее надо похоронить.
— Это жестокие слова.
— Еще жесточе скрыть их. Те, кто это знает, боятся говорить. Вот почему горе прежде очищало, а теперь — ожесточает.
— Значит, Китс был не прав, когда писал, что чувства священны?
— Вряд ли он сам понимал, что это значит. Но нам с тобой надо говорить ясно. Есть только одно благо — Бог. Все остальное — благо, когда смотрит на него, и зло, когда от него отвернется. Чем выше и сильнее что-либо в естественной иерархии, тем будет страшнее оно в мятеже. Бесы — не падшие блохи, но падшие ангелы. Культ похоти хуже, чем культ материнской любви, но похоть реже становится культом…

Пока мы беседовали, прекрасная женщина шла к нам, но глядела не на нас. Я посмотрел, куда же она глядит, и увидел очень странного призрака. Вернее, это были два призрака. Один, высокий и тощий, волочил на цепочке маленького, с мартышку ростом. Высокий мне кого-то напоминал, но я не мог понять, кого. Когда Прекрасная Женщина подошла к нему почти вплотную, он прижал руку к груди, растопырил пальцы и глухо воскликнул: «Наконец!» Тут я понял, на кого он похож: на плохого актера старой школы.
— Ох, наконец-то! — сказала Прекрасная Женщина, и я ушам не поверил. Но тут я заметил, что не актер ведет мартышку, а мартышка держит цепочку, у актера же на шее — ошейник. Прекрасная Женщина глядела только на мартышку. По-видимому, ей казалось, что к ней обратился карлик, высокого же она не замечала вообще. Она глядела на карлика, и не только лицо ее, но и все тело, и руки, и лицо светилось любовью. Она наклонилась и поцеловала его. Я вздрогнул — жутко было смотреть, как она прикасается к этой мокрице. Но она не вздрогнула.
— Фрэнк, — сказала она, — прости меня. Прости меня за все, что я делала не так, и за все, чего я не сделала.
Только сейчас я разглядел лицо карлика, а может быть, от ее поцелуя он стал плотнее. Вероятно, на земле он был бледным, веснушчатым, без подбородка и с маленькими жалкими усиками. Он как-то нехотя взглянул на нее, краем глаза поглядывая на актера, потом дернул цепочку, и Актер заговорил:
— Ладно, ладно, — сказал Актер. — Оставим это… Все мы не без греха. — Лицо его гнусно исказилось (по-видимому, то была улыбка). — Что за счеты! Я ведь думаю не о себе. Я о тебе думаю. Я все эти годы думал, как ты тут без меня.
— Теперь все позади, — сказала она. — Все прошло.
Красота ее засияла так, что я чуть не ослеп, а карлик впервые прямо взглянул на нее. Он даже сам заговорил.
— Ты скучала без меня? — прокрякал или проблеял он.
— Ты скоро все это поймешь… А сейчас… — начала она.
Карлик и Актер заговорили хором, обращаясь не к ней, а друг к другу.
— Видишь! — горько говорили они. — Она не ответила! Да и чего от нее ждать!
Карлик снова дернул цепочку.
— Ты скучала обо мне? — с трагическими перекатами спросил Актер.
— Миленький, — сказала Карлику Прекрасная Женщина, — забудь про все беды.
Казалось, Карлик послушался ее — он стал еще плотнее и лицо его немного очистилось. Я просто не понимал, как можно устоять, когда призыв к радости — словно песня птицы весенним вечером. Но Карлик устоял. Они с Актером снова заговорили в унисон.
— Конечно, благородней всего простить и забыть, — жаловались они друг другу. — Но кто это оценит? Она? Сколько раз я ей уступал! Помнишь, она наклеила марку на конверт, она матери писала, когда мне нужна была марка? А разве она об этом помнит? Куда там… — тут Карлик дернул цепочку.
— Нет, я не забуду! — воскликнул Актер. — И не хочу забыть! Что я в конце концов? Я не прощу твоих мучений!
— Ах, Боже мой! — сказала она. — Здесь нет мучений!
— Ты хочешь сказать, — спросил Карлик сам, от удивления не дернув цепочки, — что была тут счастлива без меня?
— Разве ты не желаешь мне счастья? — отвечала она. — Ну, пожелай сейчас, или вообще об этом не думай.
Карлик заморгал и чуть не выпустил цепочку, но спохватился и дернул за нее.
— Что ж… — произнес Актер горьким мужественным тоном, — придется и это вынести….
— Миленький, — сказала Карлику Прекрасная Женщина, — тебе нечего выносить. Ты же не хочешь, чтобы я страдала. Ты просто думал, что я бы страдала, если люблю тебя. А я тебя люблю и не страдаю. Ты это скоро поймешь.
— Любишь! — возопил Актер. — Разве ты понимаешь это слово?
— Конечно, понимаю. — сказала Прекрасная Женщина. — Как мне не понимать, когда я живу в любви? Только теперь я и тебя люблю по-настоящему.
— Ты хочешь сказать, — грозно спросил Актер, — что ты меня тогда не любила?
— Я тебя неправильно любила, — сказала она. — Прости меня, пожалуйста. Там, на земле, мы не столько любили, сколько хотели любви. Я любила тебя ради себя, ты был мне нужен.
— Значит, — спросил Актер, — теперь я тебе не нужен?
— Конечно, нет! — сказала она, улыбаясь так, что я удивился, почему призраки не пляшут от радости. — У меня есть все. Я полна, а не пуста. Я сильна, а не слаба. Посмотри сам! Теперь мы не нужны друг другу, и сможем любить по-настоящему.
— Я ей не нужен!.. — говорил Актер неизвестно кому. — Не нужен!.. Да лучше бы мне видеть ее мертвой у своих ног, чем слышать такое!
— Фрэнк! — закричала Прекрасная Женщина. — Фрэнк! Взгляни на меня! Я тебя ждала, а не его. Послушай, что он говорит! — и она засмеялась.
Подобие жалкой улыбки проступило на лице Карлика. Он взглянул на нее и, как ни боролся, стал немного повыше.
— Да, ты не видел меня мертвой! — прдолжала она. — Не у ног, конечно, а в кровати… Больница у нас была хорошая, старшая сестра не дала бы нам валяться на полу. И как смешно, что этот твой манекен говорит здесь о смерти!
Карлик изо всех сил противился радости. Когда-то очень давно у него бывали, вероятно, проблески разума и юмора. И сейчас под ее веселым и нежным взглядом он понял на миг, как нелеп Актер. Он понял, чему она смеется, — ведь и он знал когда-то, что никто не смеется друг над другом больше, чем влюбленные. Но он боялся. Не такой встречи он ждал, и не хотел принимать чужие условия игры. Он снова дернул за цепочку, и Актер заговорил.
— Ты смеешь над этим смеяться! — вознегодовал он. — Мне важно! Вот оно, мое вознаграждение! Что ж… Оно и лучше, что тебе до меня нет дела. Иначе, ты бы извелась, вспоминая, что вытолкало меня в ад. Чего-о? Ты думала, что после всего я здесь останусь? Нет уж, я понимаю, что лишний. «Не нужен», вот как она сказала…
Карлик больше не говорил, но Прекрасная Женщина обратилась к нему:
— Я тебя не выгоняю, ты не понял! Здесь так хорошо. Все тебе рады. Останься! — но Карлик уменьшался на глазах.
— Да, — отвечал Актер, — а на каких условиях? Собака и та бы отказалась. Я еще не потерял достоинства. Для тебя — что я есть, что меня нет. Тебе безразлично, что я вернусь в холод, во мглу, на пустынные улицы…
— Фрэнк, не надо! — прервала она. — Зачем нам с тобой так говорить!
Карлик был теперь так мал, что ей пришлось опуститься на колени. Актер же кинулся на ее реплику, как собака на кость.
— Как же! — вскричал он. — Ей больно это слушать! Вечная история!.. Ее надо оберегать. Она не терпит грубой правды. Это она-то, она, которой я не нужен! Ей бы только не огорчаться. Только бы не потревожить ее драгоценного покоя! Да, вот моя награда…
Она низко склонилась и Карлику. Он был теперь ростом с котенка и висел на цепочке.
— Я не то хотела сказать, — говорила она, — я хотела сказать: не играй ты так, не декламируй. Зачем это? Он убивает тебя. Выпусти цепочку. Еще не поздно.
— Не играть! — взревел Актер. — Что ты имеешь в виду?
Я не мог уже различить Карлика (он как бы слился с цепью) и не мог увидеть, к кому обращается Женщина — к нему или к Актеру.
— Скорей! — торопила она. — Еще не поздно! Перестань!
— А что я такое делаю?
— Ты играешь на жалости. Мы все грешили этим на земле. Жалость — великое благо, но ее можно неверно использовать. Понимаешь, вроде шантажа. Те, кто выбрал несчастье, не дают другим радоваться. Я ведь знаю теперь! Ты и в детстве так делал. Чем просить прощения, ты шел поплакать на чердак… Ты знал, что кто-нибудь из сестер скажет рано или поздно: «Не могу, он там плачет…» Ты шантажировал их, играл на жалости, и они сдавались. А потом, со мной… Ну, ничего, это не важно, ты только сейчас перестань.
— И это все, — спросил Актер, — что ты поняла обо мне за долгие годы?
Что стало с Карликом, я не знаю. То ли он полз по цепи, как муха, то ли всосался в нее.
— Фрэнк, послушай меня, — сказала Женщина. — Подумай немного. Разве радость так и должна оставаться беззащитной перед теми, кто лучше будет страдать, чем поступится своей волей? Ты ведь страдал, теперь я знаю. Ты и довел себя этим. Но сейчас ты уже не можешь заразить своими страданиями. Наш здешний свет спрособен поглотить всю тьму, а тьма твоя не обнимет здешнего света. Не надо, перестань, иди к нам! Неужели ты думал, что любовь и радость вечно будут зависеть от мрака и жалоб? Неужели ты не знал, что сильны именно радость и любовь?
— Любовь? — повторил Актер. — Ты смеешь произносить это священное слово?
Он подобрал цепочку, болтающуюся на его ошейнике, и куда-то ее сунул. Кажется, он ее проглотил. Только тут Прекрасная Женщина взглянула прямо на него.
— Где Фрэнк? — спросила она. — Кто вы такой? Я вас не знаю. Вы лучше уйдите. А хотите — останьтесь. Я пошла бы с вами в ад, если бы могла, и если бы это помогло, но вы не можете вложить ад в мое сердце.
— Ты меня не любишь, — тонким голосом проговорил Актер.
Его почти не было видно.
— Я не могу любить ложь, — сказала она, — я не могу любить то, чего нет.
Он не ответил. Он исчез.
Перейти в начало страницы
 
+Цитировать сообщение

Ответить в данную темуНачать новую тему
1 чел. читают эту тему (гостей: 1, скрытых пользователей: 0)
Пользователей: 0

 



RSS Текстовая версия Сейчас: 15.9.2019, 10:48
Душепопечение
Рейтинг@Mail.ru яндекс.ћетрика


Мнение участников, психологов и священников форума может не совпадать с мнением Администрации форума.
Ответственность участников форума за применение советов и рекомендаций полученных от психологов, священников и других участников форума,
полностью лежит на самих их применяющих участниках форума.
Ответственность участников форума за свою жизнь и здоровье полностью лежит на самих участниках форума.
Все советы и рекомендации полученные на данном форуме носят строго рекомендательный характер.
Регистрируясь на форуме Я ДАЮ согласие на обработку своих персональных данных и ОЗНАКОМЛЕН с правилами, размещенными по этой ссылке.